Не знаю, чем мы заслужили 

Те времена, в которых жили 

И всё живём. И кто же нас 

От тех времён жутчайших спас, 

Где из постели вынимали, 

Из прежней жизни изымали, 

Сажали в чёрный воронок, 

Шутя скрутив в бараний рог. 

Спасибо, Господи, что позже 

Явились мы на свет. И всё же 

До той эпохи, где барак 

Был отчим домом, - только шаг. 

И стоит только отвернуться, 

Как злые времена вернутся. 

И как нам надо поступить, 

Чтоб помешать им наступить, 

Коль мы себе же яму роем, 

Назначив палача героем? 

Лариса Миллер, 

декабрь 2018

Глеб Горбовский

Пускай нас укачало

на волнах бытия, -

давай начнём сначала, -

сказал сердечку я.

Сердечко улыбнулось,

чечёточку сдробя.

Тоску с сердечка сдуло,

как листья с октября!

Страсть обернулась ложью,

урчаньем в животе.

Начать с начала можно,

да мускулы не те...

Начать с нуля, отчалить

с отвагой на лице...

Но гром хорош вначале,

а тишина... в конце. 

Как тебе я, милый, рад,

Мот, кутила, листопад,

ты – транжира, расточитель,

разбазарил, что имел.

Мой мучитель и учитель,

что ты держишь на уме?

Разноцветные банкноты

тихо по миру летят,

а деревья, как банкроты,

изумленные торчат.

Жизнь – безжалостная штука,

сложенная из утрат…

Ты прощаешься без звука,

друг мой, брат мой, листопад.

Отдаешь родные листья, -

ты – образчик бескорыстья.

Успокой мою натуру,

ибо нет пути назад…

Разноцветные купюры

под ногами шелестят…

Осень любящий бездельник,

я гуляю наугад,

и в садах костры из денег

в небо струйками дымят.

Как тебе я, милый, рад,

листопад мой, друг и брат

Я не то чтобы тоскую...

Возьму в руки карандаш...

Как сумею, нарисую

скромный, простенький пейзаж:

дождь, летящий снизу в небо,

солнца ярко-черный свет,

на кровавом жарком снеге

твой прозрачный силуэт.

От луны в потоке кружев

льется синенький мотив,

и бездонный смелый ужас

смотрит в белый негатив.

А там дождь, летящий в небо,

траурный и горький свет,

тень огромная на снеге

от того, чего и нет.

Я послезавтра уезжаю,

И это, кажется, к добру,

Я ничего не обещаю

И обещаний не беру.

Я послезавтра уезжаю;

Махни вдогонку мне рукой...

Возьми, я снова возвращаю

Тебе твой будничный покой.

Живи, как все живут на свете,

В привычной смене чинных лет

И не смотри, как ночью светит

Над спящим Норком красный свет.

Не слушай, как внизу клокочет

Неистребимая Зангу.

Она, как я, наверно, хочет

Век разбиваться на бегу,

Лететь, судьбу опережая,

Вслед за собой других маня...

Я послезавтра уезжаю,

Не нужно вспоминать меня! 

Ирина Снегова

Какая осень!

Смуглым золотом

горит бульварное кольцо,

и небо

молнией расколото.

Гроза последняя

тебе в лицо посмотрит

убедительно

и отойдёт.

И всё вокруг

вдруг станет новым,

удивительным,

прекрасным станет,

а потом

в дела,

как в омут с головой.

Кого винить,

что этим вечером

ты счастлив будешь

не со мной?

из фильма "Роман в письмах"

Зачем мечты, стихи,

надежды, сны?

Зачем едины

во мне,

хотя навек разделены

во мне две половины?

Зачем пытаться

их соединить?

Зачем я плачу,

пытаясь, Боже, нет,

не разрешить -

понять задачу.

В условии – ошибка.

И в сухом остатке – вечность,

И целое разделится потом

на бесконечность.

"Роман в письмах"

И сколько б вод ни утекло

И сколько б вод ни утекло, 

И сколько б лет ни пролетело, 

И сколько бы не полегло

Всего того, что жить хотело,

А воды всё равно текут, 

А годы всё равно летают, 

И те, что куролесят тут, 

Те всё равно исправно тают,

И я не ведаю совсем,

Как всё же надо относится

К тому, что жизнь ни с чем, ни с кем

Не собирается носиться,

К тому, что безразлична ей

Моя, твоя и прочих участь, 

И любит жизнь летучесть дней

Несметных и свою живучесть.

Лариса Миллер

Суббота

Суббота. Как ни странно, но тепло.

Дрозды кричат, как вечером в июне.

А странно потому, что накануне

боярышник царапался в стекло,

преследуемый ветром (но окно

я не открыл), акации трещали

и тучи, пламенея, возвещали

о приближеньи заморозков.

Но

все обошлось, и даже дрозд поет.

С утра возился с чешскими стихами.

Вошла соседка, попросила йод;

ушла, наполнив комнату духами.

И этот запах в середине дня,

воспоминаний вызволив лавину,

испортил всю вторую половину.

Не так уж необычно для меня.

Уже темно, и ручку я беру,

чтоб записать, что ощущаю вялость,

что море было смирным поутру,

но к вечеру опять разбушевалось.

Иосиф Бродский, 1971

Приснись мне

Римма Казакова

Приснись мне сегодня, пожалуйста, 

Я так по тебе скучаю. 

Только приснись не из жалости, 

А так, случайно. 

Приснись мне родным и внимательным, 

Каким наяву не бываешь, 

И любящим обязательно, Хотя бы во сне, понимаешь?

Приснись мне, а то я уже забываю, 

Что надо любить тебя и беречь, 

Приснись, не сердись! 

Я ведь тоже живая… 

Приснись, прикоснись, можешь рядом прилечь… 

Приснись мне усталым, покорным, тяжелым, 

Приснись, как горячечным грезится лед… 

Как снятся мужья своим брошенным женам, 

Как матери — сын, а ребенку — полет. 

И вот я ложусь, 

Опускаю ресницы, 

Считаю до сотни — и падаю вниз… 

Скажи, почему ты не хочешь присниться? 

А может, я сны забываю… Приснись…

О, не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.

Другие вон живут, неспешны и подробны.

А я живу — мосты, вокзалы, ипподромы.

Промахивая так, что только свист в ушах

О не лети так жизнь, мне важен и пустяк.

Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.

И пусть я никогда спектакля не увижу,

Зато я буду знать, что был такой спектакль

О не лети так жизнь, я от ветров рябой.

Мне нужно этот мир как следует запомнить.

А если повезет, то даже и заполнить,

Хоть чьи-нибудь глаза, хоть сколь-нибудь собой.

О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись.

Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай.

Пусть будет все — тюрьма, болезнь, несчастный случай.

Я все перенесу, но не лети так, жизнь.

Л.Филатов

Столько счастья кругом: 

Боль, которая в теле гостила, 

Вдруг сегодня взяла 

И меня погулять отпустила. 

Столько счастья кругом: 

Я во сне вчера жутко рыдала, 

Ну а нынешней ночью 

Я снов вообще не видала. 

Столько счастья кругом: 

Я упала вчера - не разбилась. 

Вот каких я удач 

В этой горестной жизни добилась. 

Л. Миллер

БАЛЛАДА О ЛЮБВИ

Когда вода всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На берег тихо выбралась любовь

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было сорок сороков.

И чудаки - еще такие есть -

Вдыхают полной грудью эту смесь.

И ни наград не ждут, ни наказанья,

И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же неровного дыханья...

Только чувству, словно кораблю,

Долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что "я люблю",-

То же, что дышу, или живу!

И вдоволь будет странствий и скитаний,

Страна Любви - великая страна!

И с рыцарей своих для испытаний

Все строже станет спрашивать она.

Потребует разлук и расстояний,

Лишит покоя, отдыха и сна...

Но вспять безумцев не поворотить,

Они уже согласны заплатить.

Любой ценой - и жизнью бы рискнули,

Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

Волшебную невидимую нить,

Которую меж ними протянули...

Свежий ветер избранных пьянил,

С ног сбивал, из мертвых воскрешал,

Потому что, если не любил,

Значит, и не жил, и не дышал!

Но многих захлебнувшихся любовью,

Не докричишься, сколько не зови...

Им счет ведут молва и пустословье,

Но этот счет замешан на крови.

А мы поставим свечи в изголовье

Погибшим от невиданной любви...

Их голосам дано сливаться в такт,

И душам их дано бродить в цветах.

И вечностью дышать в одно дыханье,

И встретиться со вздохом на устах

На хрупких переправах и мостах,

На узких перекрестках мирозданья...

Я поля влюбленным постелю,

Пусть поют во сне и наяву!

Я дышу - и значит, я люблю!

Я люблю - и, значит, я живу!

1975

Владимир Высоцкий

Я никак его, никак не назову

Это город уходящий в синеву.

Где когда-то любовались мы с тобой

В пароходы, ударяющей волной.

Где от меня и до тебя

Ходил троллейбус номер два.

Чуть слышно шинами шурша,

В котором ехала к тебе моя душа.

Я никак его, никак не назову

Это город не похожий на Москву,

Потому что он со мною навсегда,

А у вас свои другие города.

Я никак его, никак не назову

Это город где жила я и живу.

Где акации русалки и сирень,

И любви своей тот самый первый день.

Где от меня и до тебя

Ходил троллейбус номер два.

Чуть слышно шинами шурша,

В котором ехала к тебе моя душа.

М. Танич

Сказки попусту обещаются —

Принцы золушкам не встречаются.

Наши девичьи года были — не были,

Улетели в никуда гуси-лебеди.

По-над улицей и в чистом полюшке

Стайка тянется, белым-бела, —

Гуси-лебеди роняют пёрышки,

Чтобы сказка на земле жила.

Добрый сказочник много видывал,

Тот, что первую сказку выдумал.

И когда нам тяжело в были-небыли,

Подставляют нам крыло гуси-лебеди.

М.Танич

Нет, я сама тебя не удержала,

И никакой причины не ищу.

И ту, что между нами пробежала

Без ревности забуду и прощу.

До свиданья, все было как было.

До свиданья, все было вчера.

До свиданья, я все позабыла

И любовь прогнала со двора.

Как много там осталось дорогого,

Где было мне всего семнадцать лет.

Судьба и нас свое сказала слова,

Не будем ей махать рукой во след.

Увидишь мое имя на афише

И вспомнишь как я плакала любя.

И скажешь мне, что я ждала услышать,

Но кто-то скажет это до тебя.

До свиданья, все было как было.

До свиданья, все было вчера.

До свиданья, я все позабыла

И любовь прогнала со двора.

М. Танич

Рассвет на цыпочках идёт 

И разбудить меня боится. 

А мне уже давно не спится, 

И зря он тишину блюдёт. 

Слежу, как он, то бишь, рассвет, 

Пробравшись сквозь глухие шторки, 

На всём, что есть в моей каморке, 

Лучистый оставляет след. 

Л. Миллер

Что далее. А далее — зима.

Пока пишу, остывшие дома

на кухнях заворачивают кран,

прокладывают вату между рам,

теперь ты домосед и звездочет,

октябрьский воздух в форточку течет,

к зиме, к зиме все движется в умах,

и я гляжу, как за церковным садом

железо крыш на выцветших домах

волнуется, готовясь к снегопадам.

Иосиф Бродский, из поэмы «Шествие»

МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН

Парижа я люблю осенний, строгий плен, 

И пятна ржавые сбежавшей позолоты, 

И небо серое, и веток переплеты — 

Чернильно-синие, как нити темных вен.

Поток всё тех же лиц, — одних без перемен, 

Дыханье тяжкое прерывистой работы, 

И жизни будничной крикливые заботы, 

И зелень черную и дымный камень стен.

Мосты, где рельсами ряды домов разъяты, 

И дым от поезда клоками белой ваты, 

И из-за крыш и труб — сквозь дождь издалека

Большое Колесо и Башня-великанша, 

И ветер рвет огни и гонит облака 

С пустынных отмелей дождливого Ла-Манша. 

1909

Ну чем не муза, чем не муза 

Щенячье розовое пузо? 

А нос, щенячий чуткий нос – 

Он влажен, как охапка роз, 

Покрытая росой, а ухо 

Сигналит нам: “Полундра, муха!” 

А хвост… О эта речь хвоста! 

Кто скажет, что она проста? 

В ней и поэзия и проза, 

И грусть, и нежность, и угроза. 

Л. Миллер